Неточные совпадения
— Да разве я знал?! — с вопросом и восклицанием в голосе сказал он, прикладывая обе
ладони к
груди.
Она скрестила руки на
груди и, положив
ладони на острые плечи свои, продолжала с негодованием...
Самгин зашел к ней, чтоб передать письмо и посылку Марины. Приняв письмо, девица поцеловала его, и все время, пока Самгин сидел, она держала письмо на
груди, прижав его
ладонью против сердца.
— Почему — симуляция? Нет, это — мое убеждение. Вы убеждены, что нужна конституция, революция и вообще — суматоха, а я — ничего этого — не хочу! Не хочу! Но и проповедовать, почему не хочу, — тоже не стану, не хочу! И не буду отрицать, что революция полезна, даже необходима рабочим, что ли, там! Необходима? Ну, и валяйте, делайте революцию, а мне ее не нужно, я буду голубей гонять. Глухонемой! — И, с размаха шлепнув
ладонью в широкую жирную
грудь свою, он победоносно захохотал сиплым, кипящим смехом.
Сложив щепотью тоненькие, острые пальцы, тыкала ими в лоб, плечи,
грудь Клима и тряслась, едва стоя на ногах, быстро стирая
ладонью слезы с лица.
Вспомнил, как, положив руку на
грудь ее, он был обескуражен ее спокойным и смешным вопросом: «Что вас там интересует?» Вспомнил, как в другой раз она сама неожиданно взяла его руку и, посмотрев на
ладонь, сказала...
«Действительно, — когда она говорит, она кажется старше своих лет», — подумал он, наблюдая за блеском ее рыжих глаз; прикрыв глаза ресницами, Марина рассматривала
ладонь своей правой руки. Самгин чувствовал, что она обезоруживает его, а она, сложив руки на
груди, вытянув ноги, глубоко вздохнула, говоря...
— Папиросу выклянчил? — спросил он и, ловко вытащив папиросу из-за уха парня, сунул ее под свои рыжие усы в угол рта; поддернул штаны, сшитые из мешка, уперся
ладонями в бедра и, стоя фертом, стал рассматривать Самгина, неестественно выкатив белесые, насмешливые глаза. Лицо у него было грубое, солдатское, ворот рубахи надорван, и, распахнувшись, она обнажала его
грудь, такую же полосатую от пыли и пота, как лицо его.
— Уйди, — повторила Марина и повернулась боком к нему, махая руками. Уйти не хватало силы, и нельзя было оторвать глаз от круглого плеча, напряженно высокой
груди, от спины, окутанной массой каштановых волос, и от плоской серенькой фигурки человека с глазами из стекла. Он видел, что янтарные глаза Марины тоже смотрят на эту фигурку, — руки ее поднялись к лицу; закрыв лицо
ладонями, она странно качнула головою, бросилась на тахту и крикнула пьяным голосом, топая голыми ногами...
Повинуясь странному любопытству и точно не веря доктору, Самгин вышел в сад, заглянул в окно флигеля, — маленький пианист лежал на постели у окна, почти упираясь подбородком в
грудь; казалось, что он, прищурив глаза, утонувшие в темных ямах, непонятливо смотрит на
ладони свои, сложенные ковшичками. Мебель из комнаты вынесли, и пустота ее очень убедительно показывала совершенное одиночество музыканта. Мухи ползали по лицу его.
Самое значительное и очень неприятное рассказал Климу о народе отец. В сумерках осеннего вечера он, полураздетый и мягонький, как цыпленок, уютно лежал на диване, — он умел лежать удивительно уютно. Клим, положа голову на шерстяную
грудь его, гладил
ладонью лайковые щеки отца, тугие, как новый резиновый мяч. Отец спросил: что сегодня говорила бабушка на уроке закона божия?
Самгин сквозь очки исподлобья посмотрел в угол, там, среди лавров и пальм, возвышалась, как бы возносясь к потолку, незабвенная, шарообразная фигура, сиял красноватый пузырь лица, поблескивали остренькие глазки, в правой руке Бердников ‹держал› бокал вина,
ладонью левой он шлепал в свою
грудь, — удары звучали мягко, точно по тесту.
Он лежал навзничь, раскрыв
ладонями книзу покрытые веснушками руки, и после больших промежутков, равномерно подергиваясь высокой и могучею
грудью, всхлипывал, глядя на небо остановившимися, налитыми кровью глазами.
Она положила перо, склонила опять голову в
ладони, закрыла глаза, собираясь с мыслями. Но мысли не вязались, путались, мешала тоска, биение сердца. Она прикладывала руку к
груди, как будто хотела унять боль, опять бралась за перо, за бумагу и через минуту бросала.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в крутые времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к
груди и поцеловала прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки, ударила
ладонь об
ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют это только подольские бабы, заворковала...
Только одна старушка, держа
ладонь на
груди у другой старушки, стесняясь, шептала: «по розовому песочку и алые веточки, — очень хороши пошли ситцы».
— У!….. Я тебя спрашиваю, кто твой командир полка? Кто — я? Понимаешь, я, я, я, я, я!.. — И Шульгович несколько раз изо всей силы ударил себя
ладонью по
груди.
Игнат был одет в толстое осеннее пальто из мохнатой материи, и оно ему нравилось, мать видела, как любовно гладил он
ладонью рукав, как осматривал себя, тяжело ворочая крепкой шеей. И в
груди ее мягко билось...
— Вот и пришли! — беспокойно оглядываясь, сказала мать. У шалаша из жердей и ветвей, за столом из трех нестроганых досок, положенных на козлы, врытые в землю, сидели, обедая — Рыбин, весь черный, в расстегнутой на
груди рубахе, Ефим и еще двое молодых парней. Рыбин первый заметил их и, приложив
ладонь к глазам, молча ждал.
— Он хочет сделать меня идиотом! — пожаловался Егор. Короткие, тяжелые вздохи с влажным хрипом вырывались из
груди Егора, лицо его было покрыто мелким потом, и, медленно поднимая непослушные, тяжелые руки, он отирал
ладонью лоб. Странная неподвижность опухших щек изуродовала его широкое доброе лицо, все черты исчезли под мертвенной маской, и только глаза, глубоко запавшие в отеках, смотрели ясно, улыбаясь снисходительной улыбкой.
Мы сели на извозчика. Всю дорогу Нелли молчала, изредка только взглядывала на меня все тем же странным и загадочным взглядом.
Грудь ее волновалась, и, придерживая ее на дрожках, я слышал, как в моей
ладони колотилось ее маленькое сердечко, как будто хотело выскочить вон.
Осматриваюсь и понимаю, что стою, прислонясь спиною к какому-то дому, а в нем окна открыты и в середине светло, и оттуда те разные голоса, и шум, и гитара ноет, а передо мною опять мой баринок, и все мне спереди по лицу
ладонями машет, а потом по
груди руками ведет, против сердца останавливается, напирает, и за персты рук схватит, встряхнет полегонечку, и опять машет, и так трудится, что даже, вижу, он сделался весь в поту.
— Я двадцать лет пьян! — с гордостью сказал певчий, ударив себя
ладонью в
грудь.
Я подношу к бледному огню Шандора кредитные бумажки, зажигаю их и бросаю на землю. Из
груди Каэтана вдруг вырывается стон. Он делает большие глаза, бледнеет и падает своим тяжелым телом на землю, стараясь затушить
ладонями огонь на деньгах… Это ему удается.
Рагим лежит
грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на
ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем...
Одаренный необычайной силой, он работал за четверых — дело спорилось в его руках, и весело было смотреть на него, когда он либо пахал и, налегая огромными
ладонями на соху, казалось, один, без помощи лошаденки, взрезывал упругую
грудь земли, либо о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и, как рычаг, опускались и поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей.
Палага, сидя на завалинке дома, закрыла лицо
ладонями, было видно, как дрожат её плечи и тяжко вздымается
грудь. Она казалась Матвею маленькой, беззащитной, как ребёнок.
Быстрым толчком в
грудь Людмила повалила Сашу на диван. От рубашки, которую она рванула, отскочила пуговица. Людмила быстро оголила Сашино, плечо и принялась выдергивать руку из рукава. Отбиваясь, Саша невзначай ударил Людмилу
ладонью по щеке. Не хотел, конечно, ударить, но удар упал на Людмилину щеку сразмаху, сильный и звонкий. Людмила дрогнула, пошатнулась, зарделась кровавым румянцем, но не выпустила Сашу из рук.
Илья запер дверь, обернулся, чтобы ответить, — и встретил перед собой
грудь женщины. Она не отступала перед ним, а как будто всё плотнее прижималась к нему. Он тоже не мог отступить: за спиной его была дверь. А она стала смеяться… тихонько так, вздрагивающим смехом. Лунёв поднял руки, осторожно положил их
ладонями на её плечи, и руки у него дрожали от робости пред этой женщиной и желания обнять её. Тогда она сама вытянулась кверху, цепко охватила его шею тонкими, горячими руками и сказала звенящим голосом...
Но она вдруг прижала обе
ладони ко лбу и, с судорожным порывом бросившись ему на
грудь, обняла его с не-женскою силой.
— Да нет, я, собственно… Я, пожалуй, сам не большевик… Я понимаю, что рано все делать. В социализм, понимаете, идти — нужно, чтоб руки были так. — Он вытянул вперед раскрытые
ладони, как бы все отдавая. — А у нас так. — Он жадно прижал стиснутые кулаки к
груди.
— Господи! Ты — видишь!.. — глухо шептал Игнат, с силой прижимая к широкой
груди ладони.
Через минуту он, прижав Фому одной рукой ко
груди,
ладонью другой уперся ему в лоб, отгибая голову сына назад, смотрел в лицо ему сияющими глазами и довольно говорил...
Горничная проворно скинула с нее обувь, брала то одну, то другую ногу в руки, грела их своим дыханием, потом на
груди своей; согревши, положила одну ножку на
ладонь к себе, любовалась ею, показала ее в каком-то восторге подругам княжны, как бы говоря: «Я такой еще не видывала! вы видали ли?» — и, поцеловав, спешила обуть.
— Дунюшка, опомнись! Христос с тобой… Не гневи господа… Един он властен в жизни… Полно! Я тебя не оставлю… пока жить буду, не оставлю… — повторял отец, попеременно прикладывая
ладонь то к глазам своим, то к
груди, то ласково опуская ее на голову дочери.
— О-ох, касатик, болезный ты мой! — твердила старушка, понурив голову и прикладывая сморщенные
ладони к тощей
груди своей.
Задыхаясь от усилия, Назар поднял вверх выше головы ведро с водой и вылил ее на спину жеребца от холки до хвоста. Это было знакомое Изумруду бодрое, приятное и жуткое своей всегдашней неожиданностью ощущение. Назар принес еще воды и оплескал ему бока,
грудь, ноги и под репицей. И каждый раз он плотно проводил мозолистой
ладонью вдоль по шерсти, отжимая воду. Оглядываясь назад, Изумруд видел свой высокий, немного вислозадый круп, вдруг потемневший и заблестевший глянцем на солнце.
До самого острога не покидало его жуткое чувство — точно саднило в
груди, и
ладони рук горели; даже в концах пальцев чувствовал он как будто уколы булавки.
Мурзавецкий (в окно, ударяя
ладонью себя по
груди). Тамерлан, соте, соте!
Она быстро зажала
ладонью Сергеевы губы и, прижав к
груди своей его голову, заговорила...
Девушка слабо вскрикивает, закрывает лицо
ладонями, а
грудь локтями, и так краснеет, что даже уши и шея становятся у нее пурпуровыми.
Тогда Суламифь встает, крепко прижимает
ладони к
грудям и шепчет в страхе...
— Нет, брат, она у нас совсем не ужинает, — отвечал Прокудин, нарезывая большие ломти хлеба с ковриги, которую он держал между
грудью и левою
ладонью.
— Виноват! — продолжал кучер с лицом светлым, как полный месяц в морозную ночь, потирая себе
ладонями по
груди, будто у него что-нибудь тяжелое отходило от сердца.
Разбросав по подушке пепельные свои волосы, подложив
ладонь под раскрасневшуюся щечку, Верочка спала; но сон ее не был покоен.
Грудь подымалась неровно под тонкой рубашкой, полураскрытые губки судорожно шевелились, а на щеке, лоснившейся от недавних слез, одна слезинка еще оставалась и тихо скользила в углу рта.
Эдвардс, не говоря ни слова, тронул себя
ладонью по крестцу, потом похлопал по
груди.
Сердце застучало в
груди Милицы сильнее; она услышала его удары и инстинктивно прижала к нему
ладонь…
— Сын мой, — произнес Козел, делая вдруг свой голос необыкновенно нежным, и его влажные глаза опять стали кроткими, — сын мой, я с удовольствием отдал бы вам вашу… вашу штучку… она мне ни на что не нужна, но… — на этом «но» Козел повысил голос и прижал
ладони к
груди, — но, подумайте сами, имею ли я право это сделать?
Общее волнение до такой степени сообщилось Буланину, что он даже позабыл о несчастном фонаре и о связанных с ним грядущих неприятностях. Он, так же как и другие, суетливо болтал ногами, тискал
ладонями лицо и судорожно ерошил на голове волосы, чувствуя, как у него в
груди замирает что-то такое сладкое и немного жуткое, от чего хочется потянуться или запеть во все горло.
— Сказано, сделано, вот рука моя, а вот и ваше заемное письмо, — отвечала Катя, скорчив серьезную мину, ударила отца в
ладонь его, молодецки пожала ее и, свернув клочок бумаги, спрятала у себя на
груди.